"All these things being considered, it seems probable to me that God in the beginning formed matter in solid, massy, hard, impenetrable, moveable particles of such sizes and figures, and with such other properties, and in such proportion to space, as most conduced to the end for which he formed them; and that these primitive particles being solids, are incomparably harder than any porous bodies compounded of them; even so very hard, as never to wear or break in pieces; no ordinary power being able to divide what God himself made in the first creation. While the particles continue entire, they may compose bodies of one and the same nature and texture in all ages: but should they wear away, or break in pieces, the nature of things depending on them would be changed. Water and earth, composed of old worn particles and fragments of particles, would not be of the same nature and texture now, with water and earth composed of entire particles in the beginning. And there, that nature may be lasting, the changes of corporal things are placed only in the various separations and new associations and motions of these permanent particles."

Isaac Newton - Optics

    Ленинград 1969 год

   После провала на вступительном экзамене на мехмат МГУ по математике, где я неожиданно, но вполне заслуженно схлопотал 2, отправился поправлять дела в не менее известный и теперь уже любимый мой Ленинградский Университет.

   Поселился как абитуриент в общежитии математиков на Васильевском Острове, ул. Наличная, дом 50.
    Цитату из трактата Ньютона я привел не просто так. Во - первых - это именно те слова, на которых можно поставить печать вечности. Не так много творений человеческих, которые поражают воображение своим совершенством. "Экклезиаст", "Песнь Песней Царя Соломона",...
Во - вторых, каким-то чудесным образом я узнал о Барроу, человеке, который фактически был наставником Ньютона и специально раньше времени освободил свое место для своего знаменитого ученика.
   В один из дней к нам в комнату пришел веселый парнишка и как-то между прочим сказал, что он из физ-мат школы и вся "школа" сейчас решает задачу Барроу и вот уже неделя, как решить не могут.

   Я учился в обычной школе и мне было интересно, что же эта за задача, которую эта привилегированная команда решить не может.

   Дело кончилось тем, что следующие 2 дня я, вместо того, чтобы готовиться к экзамену по физике (а кто знал, что я попаду к Станиславу Меркурьеву, будущему ректору Ленинградского Университета на растерзание), загорелся, и без отрыва от койки два дня напрягал бумагу, ручку и своих соседей. А задача казалась простой:

   Построить равнобедренный треугольник с помощью циркуля и линейки внутри острого угла, в котором произвольно заданы две точки. Условия: вершина треугольника должна находиться на одном луче угла, основание - на другом, а точки располагаться на противоположных сторонах равнобедренного треугольника.

   Как я был счастлив спустя два дня. Задача была решена и я почувствовал в себе силы, которые чудесным образом не оставляют меня до сих пор - уверенность, что преодолеть можно все.

   Недалеко от общежития находилось неприметное тогда Смоленское кладбище. Я случайно забрел туда из любопытства и вдруг обратил внимание на очень неприметную могилу с небольшим камнем, не более полуметра, лежащим плашмя. Надпись говорила, что здесь лежал первооткрыватель электрической дуги Василий Петров. На меня это очень сильно подействовало, как будто соприкоснулся с вечностью. Столько раз слышать и читать о приоритете Петрова над Дэви и вдруг случайно наткнуться на могилу этого полузабытого гения. Только раз у меня было похожее ощущение, когда в Верхоленске моя жена показала мне могилу умершего там соратника Ленина Федосеева с очень похожим неказистым камешком, также как и у Петрова, лежащим на земле плашмя.

Вспомнился рассказ моей знакомой. Как-то ей Ногинским горкомом КПСС было поручено в связи с какой-то годовщиной революции 1917 года поздравить жену Иоффе, соратника Ленина, и, между прочим, физика (только не того Иоффе, всем известного фантазера из Ленинграда, именем которого назван один из лучших наших физических институтов в Ленинграде). Ей было уже лет 90. Она очень обрадовалась гостям и, расчувствовавшись, сказала очень неожиданную для тех советских времен фразу: "А что Ленин? Для нас бог был Плеханов! А Ленин? Просто бойкий молодой человек..."

   Мистика

   В год окончания школы в качестве приза за 3 общее место в Московской областной физической олимпиаде я получил около 15 книг по физике, которые еле донес до дома. Книги были научно- популярные, кроме одной, которая резко выделялась. Это был сборник статей зарубежных авторов в переводе на русский язык под редакцией Н.Н. Боголюбова, издания 1960 года. Называлась книга "Теория сверхпроводимости". Я только недавно одолел первый том Лузина "Дифференциальное исчисление" и только собирался одолевать второй том "Интегральное исчисление". Хотя значок интеграла я уже знал, но что за ним стоит было для меня темным лесом. Еще более темным лесом показалась мне и теория сверхпроводимости. Особого восторга иероглифы Фрелиха и БКШ у меня не вызвали и книга надолго осталась без внимания. Я и не думал, что одним из важных дел в жизни для меня станет подрыв 95% идей, изложенных в этой книге.

Я искал работу в Черноголовке в 1977 году. Предстояла встреча с Л.П. Межовым-Деглиным, который занимался твердым гелием в ИФТТ о возможности моей работы в его лаборатории в качестве экспериментатора. Я стал готовиться к встрече и обнаружил, что до сих пор не понимаю, что есть сверхтекучесть и сверхпроводимость. Это было довольно необычно для меня, как выпускника кафедры квантовой механики, весьма престижной в мое время, возглавляемой почетным заведующим, академиком Фоком. Тем более, что предполагалось, что теорией сверхпроводимости и сверхтекучести должен владеть не только любой студент теоретик, но и любой экспериментатор с минимальной математической подготовкой. Я честно пытался разобраться в этих теориях перед экзаменом, но, как ни старался, не смог. Это был первый и по большому счету последний раз в жизни, когда я потерпел фиаско и не смог сам разобраться в предмете. Я честно признался на экзамене по методам квантовой теории поля, что не понимаю теорий сверхпроводимости и сверхтекучести нашему лектору А.В. Тулубу (1973 год). Не помню как, но я сумел объяснить ему, почему я не понимаю, и получил оценку отлично. К кому бы я не обращался из сокурсников с просьбой объяснить эти явления, никто толком ничего не мог объяснить, а уж тем более доказать. Однако сейчас, перед разговором с Межовым-Деглиным, я был более готов к тому, чтобы самому попытаться понять причину сверхтекучести и сверхпроводимости И не только потому, что к этому моменту я уже освоил аппарат расчета асимптотик статистической суммы и выявления в ней особенностей и теорию динамических систем управления (то есть математика эффектов была для меня не проблема). Просто после успешной работы в течение двух лет в лазерной лаборатории во Фрязино (Исток), где мне было поручено экспериментально заниматься автоподстройкой частот лазеров и нам удалось в короткий срок увеличить точность подстройки в 40 раз, упрочилось чувство уверенности в своих силах и в теории и эксперименте.

   Теорминимум Ландау как зеркало еврейско-марийской дружбы

26 декабря 1974 года Сегодня никто не приходил. ... Пульс все-таки 80. После дневного отдыха занимался часа два с половиной (из дневника Фока). На следующее утро академик Владимир Александрович Фок не проснулся. После защиты диплома 21 января 1975 года серьезных предложений по работе для физиков теоретиков не было. Тем более, я, как выходец с рабоче-крестьянского дна, даже понятия не имел, что надо делать в таких случаях. Я знал, что в 20 километрах от моего родного города Ногинск есть "академгородок" Черноголовка и направился туда в надежде поработать на благо страны и физики. Вначале я посетил ИФТТ, встретился с ученым серетарём, там меня очень вежливо, ободряюще и оперативно отфутболили в Институт Теоретической Физики им. Ландау, благо он находился в 500 метрах. Мне повезло, был день общего сбора/семинара. В большой комнате один товарищ меня спросил, что я тут делаю, и быстро и с воодушевлением отвел меня в свой кабинет, когда я заявил, что хочу здесь работать. Он не представился, как я позже узнал по фото, это был директор Исаак Маркович Халатников.

Один из первых вопросов был: какой я национальности? Воспитанный на идее интернационализма, я честно признался, что я русский. Через пару фраз я почувствовал, что стал абсолютно враждебным элементом, от которого надо отвязаться как можно скорее. Я проявил настырность и нагло поинтересовался, есть ли возможность поступить в аспирантуру и что для этого надо сделать. Товарищ Халатников с удовольствием ответил, что для этого надо читать внимательно объявления в газетах "Московский Комсомолец" и "Московская правда". Я и не подозревал, что физикам теоретикам для поступления в аспирантуру Института Теоретической физики им. Ландау нужно было выписывать столь значимые в те годы издания московских органов Коммунистической партии Советского Союза. Так сказать, братское единение фундаментальной физики с фундаментальными органами. Позднее я с любопытством узнал, что существовала не менее фундаментальная система теорминимума Ландау фундаментального отбора фундаментальных учеников для фундаментальной школы фундаментальных учителей, но почему то о ней товарищ Халатников умолчал. Учитывая вопрос Халатникова о национальности и мой ответ на него, у меня уже нет сомнения для какого фундаментального подмножества всех национальностей советских людей предназначался теорминимум.

В заключение разговора товарищ Халатников благородно освободил меня от чтения объявлений в фундаментальных печатных органах партийно-московской власти, выбранных в качестве средств массовых объявлений фундаментального Института Теоретической Физики, сказав, дословно: "С такой фамилией как у вас, вы у нас никогда работать не будете". Чем вдохновила моя фамилия Козлов товарища Халатникова я гадать не стал, как и какие фамилии имел в виду товарищ Халатников под словами "у нас".

Дня за два до этого я разговаривал о приеме на работу с Е.И. Таммом в Институте Ядерной Физики в Москве. Он мне так же отказал, но пояснил, что я получил диплом в нестандартное время, плановый прием молодых специалистов идет осенью и мне надо напомнить о себе в это время. Контраст между Халатниковым и Таммом по их отношению к пришедшему к ним молодому специалисту "с улицы" был настолько вопиющим, что я зарекся когда-либо переступать порог ИТФ. Когда сейчас я иду на Северное озеро в Черноголовке мимо ИТФ, у меня возникает желание перейти на другую сторону улицы, чтобы не запачкаться. Как я узнал впоследствии, вопрос о национальности у Халатникова возникал не только в отношении меня.

Н.Н. Николаев "Исаак Маркович почему-то проявил особый интерес к моей национальности (этот эпизод, пересказанный потом В. Войновичу, воспроизведен в его книге «Антисоветский Советский Союз»). Я до сих пор помню, как корчились от смеха И.Е. Дзялошинский с Л.П. Горьковым после моих слов: «Не беспокойтесь, Исаак Маркович, я мариец». Цитата из книги "Воспоминания об академике А.Б. Мигдале".